Неточные совпадения
И в самом деле, Гуд-гора курилась; по бокам ее ползали легкие струйки
облаков, а на вершине лежала черная туча, такая черная, что на
темном небе она казалась пятном.
По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные
облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек.
Было душно, жарко; из леса глухо шумел теплый ветер; небо заволакивало тяжелыми
облаками. Становилось все
темнее и
темнее.
«Да,
темная душа», — повторил Самгин, глядя на голую почти до плеча руку женщины. Неутомимая в работе, она очень завидовала успехам эсеров среди ремесленников, приказчиков, мелких служащих, и в этой ее зависти Самгин видел что-то детское. Вот она говорит доктору, который, следя за карандашом ее, окружил себя густейшим
облаком дыма...
Сухо рассказывая ей, Самгин видел, что теперь, когда на ней простенькое
темное платье, а ее лицо, обрызганное веснушками, не накрашено и рыжие волосы заплетены в косу, — она кажется моложе и милее, хотя очень напоминает горничную. Она убежала, не дослушав его, унося с собою чашку чая и бутылку вина. Самгин подошел к окну; еще можно было различить, что в небе громоздятся синеватые
облака, но на улице было уже темно.
Мягкими увалами поле, уходя вдаль, поднималось к дымчатым
облакам; вдали снежными буграми возвышались однообразные конусы лагерных палаток, влево от них на
темном фоне рощи двигались ряды белых, игрушечных солдат, а еще левее возвышалось в голубую пустоту между
облаков очень красное на солнце кирпичное здание, обложенное тоненькими лучинками лесов, облепленное маленькими, как дети, рабочими.
Тени колебались, как едва заметные отражения осенних
облаков на
темной воде реки. Движение тьмы в комнате, становясь из воображаемого действительным, углубляло печаль. Воображение, мешая и спать и думать, наполняло тьму однообразными звуками, эхом отдаленного звона или поющими звуками скрипки, приглушенной сурдинкой. Черные стекла окна медленно линяли, принимая цвет олова.
День, с утра яркий, тоже заскучал, небо заволокли ровным слоем сероватые, жидкие
облака, солнце, прикрытое ими, стало, по-зимнему, тускло-белым, и рассеянный свет его утомлял глаза. Пестрота построек поблекла, неподвижно и обесцвеченно висели бесчисленные флаги, приличные люди шагали вяло. А голубоватая, скромная фигура царя,
потемнев, стала еще менее заметной на фоне крупных, солидных людей, одетых в черное и в мундиры, шитые золотом, украшенные бляшками орденов.
Да, поле, накрытое непонятным
облаком, казалось смазано толстым слоем икры, и в
темной массе ее, среди мелких, кругленьких зерен, кое-где светились белые, красные пятна, прожилки.
На сумеречном просвете неба
темнели крыши и
облака; дремали изгороди, шиповник, огороды, сады и нежно видимая дорога.
Я бросился наверх, вскочил на пушку, смотрю: близко, в полуверсте, мчится на нас — в самом деле «бог знает что»: черный крутящийся столп с дымом, похожий, пожалуй, и на пароход; но с неба, из
облака, тянется к нему какая-то
темная узкая полоса, будто рукав; все ближе, ближе.
Но отец Аввакум имел, что французы называют, du guignon [неудачу — фр.]. К вечеру стал подувать порывистый ветерок, горы закутались в
облака. Вскоре
облака заволокли все небо. А я подготовлял было его увидеть Столовую гору, назначил пункт, с которого ее видно, но перед нами стояли горы
темных туч, как будто стены, за которыми прятались и Стол и Лев. «Ну, завтра увижу, — сказал он, — торопиться нечего». Ветер дул сильнее и сильнее и наносил дождь, когда мы вечером, часов в семь, подъехали к отелю.
Я обернулся на Мадеру в последний раз: она вся закуталась, как в мантию, в
облака, как будто занавес опустился на волшебную картину, и лежала далеко за нами
темной массой; впереди довольно уже близко неслась на нас другая масса — наш корабль.
Но Архипушко не слыхал и продолжал кружиться и кричать. Очевидно было, что у него уже начинало занимать дыхание. Наконец столбы, поддерживавшие соломенную крышу, подгорели. Целое
облако пламени и дыма разом рухнуло на землю, прикрыло человека и закрутилось. Рдеющая точка на время опять превратилась в
темную; все инстинктивно перекрестились…
Иногда вдруг легкая усмешка трогала ее алые губки и какое-то радостное чувство подымало
темные ее брови, а иногда снова
облако задумчивости опускало их на карие светлые очи.
Черная мгла, которая дотоле была у горизонта, вдруг стала подыматься кверху. Солнца теперь уже совсем не было видно. По
темному небу, покрытому тучами, точно вперегонки бежали отдельные белесоватые
облака. Края их были разорваны и висели клочьями, словно грязная вата.
Я взглянул в указанном направлении и увидел какое-то
темное пятно. Я думал, что это тень от
облака, и высказал Дерсу свое предположение. Он засмеялся и указал на небо. Я посмотрел вверх. Небо было совершенно безоблачным: на беспредельной его синеве не было ни одного облачка. Через несколько минут пятно изменило свою форму и немного передвинулось в сторону.
…В Москву я из деревни приехал в Великий пост; снег почти сошел, полозья режут по камням, фонари тускло отсвечиваются в
темных лужах, и пристяжная бросает прямо в лицо мороженую грязь огромными кусками. А ведь престранное дело: в Москве только что весна установится, дней пять пройдут сухих, и вместо грязи какие-то
облака пыли летят в глаза, першит, и полицмейстер, стоя озабоченно на дрожках, показывает с неудовольствием на пыль — а полицейские суетятся и посыпают каким-то толченым кирпичом от пыли!»
Первое следствие этих открытий было отдаление от моего отца — за сцены, о которых я говорил. Я их видел и прежде, но мне казалось, что это в совершенном порядке; я так привык, что всё в доме, не исключая Сенатора, боялось моего отца, что он всем делал замечания, что не находил этого странным. Теперь я стал иначе понимать дело, и мысль, что доля всего выносится за меня, заволакивала иной раз
темным и тяжелым
облаком светлую, детскую фантазию.
Мать редко выходит на палубу и держится в стороне от нас. Она всё молчит, мать. Ее большое стройное тело,
темное, железное лицо, тяжелая корона заплетенных в косы светлых волос, — вся она мощная и твердая, — вспоминаются мне как бы сквозь туман или прозрачное
облако; из него отдаленно и неприветливо смотрят прямые серые глаза, такие же большие, как у бабушки.
Я смотрел, куда старуха указывала своей дрожащей рукой с кривыми пальцами, и видел: там плыли тени, их было много, и одна из них,
темней и гуще, чем другие, плыла быстрей и ниже сестер, — она падала от клочка
облака, которое плыло ближе к земле, чем другие, и скорее, чем они.
Моей причудливой мечты
Наперсник иногда нескромный,
Я рассказал, как ночью
темнойЛюдмилы нежной красоты
От воспаленного Руслана
Сокрылись вдруг среди тумана.
Несчастная! когда злодей,
Рукою мощною своей
Тебя сорвав с постели брачной,
Взвился, как вихорь, к
облакамСквозь тяжкий дым и воздух мрачный
И вдруг умчал к своим горам —
Ты чувств и памяти лишилась
И в страшном замке колдуна,
Безмолвна, трепетна, бледна,
В одно мгновенье очутилась.
Однажды засиделись поздно. Снаружи в открытые окна глядела
темная мглистая ночь, в которой шелестела листва, и чувствовалось на небе бесформенное движение
облаков. В комнате тревожно и часто звонит невидимый сверчок.
— Неужели это уж Севастополь? — спросил меньшой брат, когда они поднялись на гору, и перед ними открылись бухта с мачтами кораблей, море с неприятельским далеким флотом, белые приморские батареи, казармы, водопроводы, доки и строения города, и белые, лиловатые
облака дыма, беспрестанно поднимавшиеся по желтым горам, окружающим город, и стоявшие в синем небе, при розоватых лучах солнца, уже с блеском отражавшегося и спускавшегося к горизонту
темного моря.
На солнце набегали иногда легкие
облака; вдруг оно как будто отвернется от Грачей; тогда и озеро, и роща, и село — все мгновенно
потемнеет; одна даль ярко сияет.
И точно опустился занавес, луна ушла под
облака, и вдруг все
потемнело кругом. Старцев едва нашел ворота, — уже было темно, как в осеннюю ночь, — потом часа полтора бродил, отыскивая переулок, где оставил своих лошадей.
Сверкнули радостно и нежно глаза Саши, встала
темная фигура Рыбина, улыбалось бронзовое, твердое лицо сына, смущенно мигал Николай, и вдруг все всколыхнулось глубоким, легким вздохом, слилось и спуталось в прозрачное, разноцветное
облако, обнявшее все мысли чувством покоя.
Он не мечтал уже на этот раз о благоухающей княжне и не восхищался окружавшей его природой, в которой тоже, как бы под лад ему, заварилась кутерьма; надвинули со всех сторон
облака, и
потемнело, как в сумерки.
Машину быстро застопорили, пароход остановился, пустив из-под колес
облако пены, красные лучи заката окровавили ее; в этой кипящей крови, уже далеко за кормой, бултыхалось
темное тело, раздавался по реке дикий крик, потрясавший душу.
Они вовлекали бога своего во все дела дома, во все углы своей маленькой жизни, — от этого нищая жизнь приобретала внешнюю значительность и важность, казалась ежечасным служением высшей силе. Это вовлечение бога в скучные пустяки подавляло меня, и невольно я все оглядывался по углам, чувствуя себя под чьим-то невидимым надзором, а ночами меня окутывал холодным
облаком страх, — он исходил из угла кухни, где перед
темными образами горела неугасимая лампада.
Не успели они таким образом обойти деревню из двора во двор, как уж на том конце, с которого они начали, закурилася не в урочный час лохматая, низкая кровля, а через час все большое село, как кит на море, дохнуло: сизый дым взмыл кверху как покаянный вздох о греховном ропоте, которым в горе своем согрешил народ, и, разостлавшись
облаком, пошел по поднебесью; из щелей и из окон пополз на простор густой потный пар, и из
темных дверей то одной, то другой избы стали выскакивать докрасна взогретые мужики.
После ночи, которою заключился вчерашний день встреч, свиданий, знакомств, переговоров и условий, утро встало неласковое, ветреное, суровое и изменчивое. Солнце, выглянувшее очень рано, вскоре же затем нырнуло за серую тучу, и то выскакивало на короткое время в прореху
облаков, то снова завешивалось их
темною завесой. Внизу было тихо, но вверху ветер быстро гнал бесконечную цепь тяжелых, слоистых
облаков, набегавших одно на другое, сгущавшихся и плывших предвестниками большой тучи.
Облака, волнуясь у его подошвы, принимали более и более
темные тени.
Птица там не пролетит,
Близко зверь не пробежит,
Даже
облака небес
На дремучий,
темный лес
Не навеет ветерок.
Паруса были быстро поставлены, пары прекращены, винт поднят, и «Коршун», изрядно раскачиваясь на сильном попутном волнении, имея, как и у адмирала, марсели в два рифа, фок, грот, бизань и кливера, бежал в галфинд [Когда направление ветра составляет прямой угол с курсом корабля (в «полветра»).] за адмиральским корветом, который в виде
темного силуэта с огоньком на мачте виднелся вблизи в полумраке вечера. Луна по временам показывалась из-за
облаков.
На горизонте вокруг серо и мрачно. Изредка мелькнет парус такого же штормующего судна и скроется во мгле. Нависшее совсем низко небо покрыто
темными клочковатыми
облаками, несущимися с бешеной быстротой.
Отсалютовав американскому флагу и получив ответный салют, корвет, руководимый лоцманом, шел в глубину залива.
Темное, большое серое
облако, видневшееся вдали, указывало на близость города.
Еще бы не торопить! Оставшись один на вахте, пока капитан со старшим офицером пили чай в капитанской каюте, он чуть было не прозевал, что на флагманском корвете отдали рифы и ставят брамсели. И это было сделано как раз в то время, когда луна спряталась за
облака и ночь стала
темней. Спасибо сигнальщику, который, не спуская подзорной трубы с «Витязя», заметил его маневры и доложил об этом Невзорову.
А на «Витязе», казалось, все еще не теряли надежды обмануть бдительность «Коршуна» и уйти от него. Когда луна скрывалась за
облаками, и становилось
темней, «Витязь» вдруг делал поворот и ложился на другой галс, то неожиданно спускался на фордевинд, то внезапно приводил к ветру, — но «Коршун» делал то же самое и шел по пятам беспокойного адмирала.
Там, в дымном
облаке, катилось, подпрыгивая,
тёмное пятно, и — когда горбина дороги скрывала его — сердце точно падало в груди. Вот возок взъехал на последний холм, закачался на нём и пропал из глаз.
Живая ткань
облаков рождает чудовищ, лучи солнца вонзаются в их мохнатые тела подобно окровавленным мечам; вот встал в небесах
тёмный исполин, протягивая к земле красные руки, а на него обрушилась снежно-белая гора, и он безмолвно погиб; тяжело изгибая тучное тело, возникает в
облаках синий змий и тонет, сгорает в реке пламени; выросли сумрачные горы, поглощая свет и бросив на холмы тяжкие тени; вспыхнул в
облаках чей-то огненный перст и любовно указует на скудную землю, точно говоря...
Он сидел уже часа полтора, и воображение его в это время рисовало московскую квартиру, московских друзей, лакея Петра, письменный стол; он с недоумением посматривал на
темные, неподвижные деревья, и ему казалось странным, что он живет теперь не на даче в Сокольниках, а в провинциальном городе, в доме, мимо которого каждое утро и вечер прогоняют большое стадо и при этом поднимают страшные
облака пыли и играют на рожке.
Вот луч солнца, точно отделившись от огненного своего снопа, пронизывает
облако пыли и падает на воз с чем-то
темным и рыхлым, прикрытым рогожей, насквозь промоченной и обтрепанной по краям.
Катя встала с солнцем. Выпустила и покормила кур. Роса блестела на листьях и траве. По затуманенной глади моря бегали под солнцем и ныряли тусклые красно-золотые змейки. По подъемам Кара-Агача клубились
облака, но острая вершина его твердо
темнела над розовым туманом.
Человек с каждой минутой все рос; дорастая до неба, он погружал свои
темные руки в
облака и, разрывая их, кричал страшным голосом...
Дети бросаются вслед за ними, узкая улица проглатывает их
темные фигурки, и несколько минут — площадь почти пуста, только около храма на лестнице тесно стоит толпа людей, ожидая процессию, да тени
облаков тепло и безмолвно скользят по стенам зданий и по головам людей, словно лаская их.
Старик замолчал, зажег трубку, — в неподвижном воздухе повисло белое
облако сладкого дыма. Вспыхивает огонь, освещая кривой
темный нос и коротко остриженные усы под ним.
Над Монте-Соляро [Монте-Соляро — высшая горная точка острова Капри, 585 м. над уровнем моря.] раскинулось великолепное созвездие Ориона, вершина горы пышно увенчана белым
облаком, а обрыв ее, отвесный, как стена, изрезанный трещинами, — точно чье-то
темное, древнее лицо, измученное великими думами о мире и людях.
Надо мной расстилалось голубое небо, по которому тихо плыло и таяло сверкающее
облако. Закинув несколько голову, я мог видеть в вышине
темную деревянную церковку, наивно глядевшую на меня из-за зеленых деревьев, с высокой кручи. Вправо, в нескольких саженях от меня, стоял какой-то незнакомый шалаш, влево — серый неуклюжий столб с широкою дощатою крышей, с кружкой и с доской, на которой было написано...
Было шесть часов вечера.
Темные снеговые тучи низко висели над Москвой, порывистый ветер, поднимая
облака сухого, леденистого снега, пронизывал до кости прохожих и глухо, тоскливо завывал на телеграфных проволоках.